ШЕСТИДЕСЯТНИКИ

ЗВЕРЕВ Анатолий Тимофеевич (1931–1986) Фикус. 1961. Бумага, масло, процарапывание. 82 × 60

Анатолий Зверев — признанный мастер экспрессивного рисунка и живописи, одна из самых ярких фигур московского послевоенного неофициального искусства. Представленный крупноформатный, проработанный и очень декоративный натюрморт «Фикус» 1961 года относится к раннему, особо ценному и любимому коллекционерами периоду в творчестве автора. Подлинность произведения официально подтверждена экспертным заключением Валерия Силаева.

У работы безупречная парижская история бытования. Натюрморт происходит из коллекции Клод Де (Claude Day) — известной корреспондентки французской газеты France‑Soir, которая работала в Москве с 1960 года и была лично знакома со многими художниками советского подполья. Долгое время лист хранился в семье ее дочери, Анн‑Мари Де, в Париже. Зарубежные дипломаты и журналисты составляли тот самый узкий круг первых ценителей, чьи квартиры становились островками свободы для нонконформистов, а их увлечение искусством спасло сотни шедевров от забвения.

Живьем эта вещь ошеломляет мощной, размашистой экспрессией и молниеносной стремительностью авторского жеста. Зверев работает маслом на бумаге легко и вдохновенно, в своей излюбленной манере, используя технику процарапывания по сырому красочному слою. Энергичные дуги темных листьев фикуса буквально высечены на сложном, вибрирующем серо‑сиреневом фоне, создавая ощущение стремительного, живого движения. В правой нижней части композиции сквозь краску фактурно проступает процарапанная авторская монограмма и дата: «АЗ‑61». Внушительный размер листа (82 × 60 см) сообщает камерному сюжету почти монументальное дыхание. Перед нами чистая, абсолютная творческая удача Зверева — редкая по степени проработанности и цельности ранняя вещь, обладающая несомненным музейным значением.

НЕМУХИН Владимир Николаевич (1925–2016) Посвящается писателю Алексею Ремизову. 1987. Бронза. 38 × 41 × 38

Владимир Немухин — признанный классик послевоенного неофициального искусства, новатор абстракции и один из ключевых участников Лианозовской группы. В его объемной пластике значительную часть занимают скульптурные посвящения друзьям и современникам: художникам Владимиру Янкилевскому, Владимиру Вейсбергу, Дмитрию Краснопевцеву, Илье Кабакову, Оскару Рабину, поэтам Мартину Хюттелю и Булату Окуджаве. Но это все люди его поколения. Оммажи историческим фигурам у Немухина — огромная редкость. Среди единичных исключений — посвящения Полю Сезанну и Максимилиану Волошину. И в этом ряду объект «Посвящается писателю Алексею Ремизову» 1987 года стоит особняком. Это прямая перекличка с Серебряным веком, русским авангардом 1910‑х годов и диалог с «русским Парижем».

Откуда возникла эта глубинная связь? В 1943 году восемнадцатилетний Немухин познакомился с Петром Ефимовичем Соколовым, который согласился давать ему уроки рисования. Соколов был художником из плеяды «авангарда, остановленного на бегу». К моменту знакомства с Немухиным он был уже очень осторожным, натерпевшимся и разочарованным человеком, но одну рискованную привычку сохранил: много лет собирал личную мини‑библиотеку по запрещенному искусству — уложенные в папки вырезки из журналов о Малевиче, Шагале, кубистах, футуристах. Немухин вспоминал, что для него все это стало настоящим откровением. Неизвестно, рассказывал ли Соколов ему конкретно про Ремизова, но интерес к идеям ушедшей эпохи привил именно он.

Сам «Обезьяний царь» Алексей Ремизов (просивший ставить ударение на «рё») запомнился современникам шутником, оригиналом и блестящим интеллектуалом. Среди самых известных его придумок был шуточный орден «Обезьянья Великая и Вольная палата», куда входили Блок, Гумилев, Зощенко, Бакст, Добужинский и другие. Ремизов был не только писателем (его самая известная книга — «Взвихрённая Русь» 1927 года), но и самобытным графиком. Его сюжетно‑орнаментальные рисунки с вплетенным каллиграфическим текстом были весьма созвучны иллюстрациям книг русского авангарда, которые делали Гончарова, Ларионов, Кручёных. Сам Немухин хорошо знал и даже цитировал произведения Ремизова. Например, в книге Марка Уральского «Немухинские монологи» при описании рисков эмиграции для русского художника Немухин использует отсылку к ремизовскому рассказу «Фифига». Книги Ремизова почему‑то издавались в СССР, что выглядит удивительно для судьбы писателя‑эмигранта. Более того, в конце жизни, в 1952 году, ему почему‑то вернули советское гражданство, хотя на родину он так и не приехал.

В своем скульптурном посвящении Немухин избежал лобового цитирования. Рассматривая эту редкую трехмерную композицию живьем, в ее изящных арочных дугах, прорезях и разветвлениях можно угадать отсылки к причудливым узорам, каллиграфии и маскам‑рожицам с рисунков писателя. Но скорее это обобщенный, метафизический образ протуберанцев на остывающем солнце ремизовского наследия.

Перед нами великолепно проработанный объект из темно‑зеленой патинированной бронзы (38 × 41 × 38 см). На основании скульптуры выгравированы авторская подпись, дата и место в тираже: Вл. Немухин — 87 6/10. Шестой экземпляр из строго лимитированного тиража в 10 штук обладает безупречной выставочной и каталожной историей. Аналогичный отлив серии опубликован в фундаментальном каталоге 2012 года «Владимир Немухин. Живопись. Графика. Скульптура. Фарфор» под редакцией Александра Ушакова.

РОГИНСКИЙ Михаил Александрович (1931–2004) Буфет. 1977. Картон, масло. 25 × 15

Михаил Рогинский — один из самых бескомпромиссных и влиятельных мастеров московского неофициального искусства, создатель самобытного советского поп‑арта и предтеча отечественного концептуализма. Представленная небольшая работа «Буфет» — это редкий доэмиграционный московский Рогинский. Картина написана перед самым его отъездом из СССР, а уехал он во Францию в 1978 году. В правом нижнем углу стоит подпись еще кириллицей — «Рог. 77». Размер — камерный, вещь деликатно‑компактная. Она, конечно, не будет «держать стену», а вот для небольшой ниши в большой сформированной коллекции — в самый раз. Подлинность памятника неофициального искусства официально подтверждена экспертным заключением Валерия Силаева.

Рогинский — сложный автор, из тех художников, про которых говорят «не для всех». В своих поздних парижских работах изобретатель русского «документализма» был суров, мрачен и саркастично‑язвителен. Порой его натюрморты — это не картины, а проповеди. Но здесь пока до этого далеко. Перед нами теплый «ламповый» натюрморт. Можно сказать, залитый светом. По меркам Рогинского так уж точно. Предметы мебели, наряду со свалками и трамваями, входят в число его излюбленных мотивов, которые он неоднократно повторял в различных техниках.

Композиция переносит нас в тихую, созерцательную атмосферу гостиной или обеденного зала, далекую от суеты тесных кухонь. Как отмечает эксперт Валерий Силаев, в этой работе Рогинский набирает цвет сложно — его гамма изысканная, охристо‑жемчужная. Рассматривая картон живьем, поражаешься, как виртуозно художник лепит осязаемую фактуру старого дерева и наполняет пространство мягким свечением. В открытой нише буфета разворачивается тонкий предметный театр: здесь угадываются небольшое зеркало в раме, изящный столовый нож, подсвечник, стакан для мелочей и фрукты — два яблока и золотистая груша. Из приоткрытого выдвижного ящика живописно ниспадает мягкая рельефная ткань. У подножия мебели расположился крупный, загадочный нежно‑розовый объект с широким раструбом — причудливое пластическое пятно, задающее интригу всей композиции. По мнению эксперта, это одна из интереснейших живописных вариаций культовой темы Рогинского, которая представляет несомненную художественную и коллекционную ценность и может иметь музейное значение.

ЯНКИЛЕВСКИЙ Владимир Борисович (1938–2018) Натюрморт с гитарой. 1959. Холст на картоне, масло. 43 × 59

Перед нами крайне редкая работа Владимира Янкилевского. Это самый ранний период художника — 1959 год, время, когда молодой автор еще нащупывал свой собственный живописный язык и оригинальную пластическую форму. Оказывается, подобных натюрмортов в наследии Янкилевского сохранилось всего шесть, что делает появление каждого из них исключительным событием для коллекционеров.

Правильное название картины не «Натюрморт с бутылкой», а «Натюрморт с гитарой». И, действительно, обратите внимание на характерный, узнаваемый контур музыкального инструмента на заднем плане, который органично собирает вокруг себя всю геометрию холста. В этой лаконичной, полуабстрактной композиции уже угадывается зарождение того мощного пространственного мышления, которое позже прославит автора.

Судьба у картины под стать ее редкости. Долгие годы она находилась в собрании норвежского журналиста, который работал в Москве в 1960‑е годы. Художник, скорее всего, подарил ее иностранному гостю прямо из своей мастерской. И вот, спустя более чем шестьдесят лет, эта вещь из зарубежной коллекции возвращается в Россию, предоставляя собирателям редкий шанс заполучить ее в свое собрание.

Владимир Янкилевский — художник эпического экспрессионизма и один из самых ярких новаторов послевоенного неофициального искусства. Он прошел вместе со своим поколением через его главные исторические вехи: от знаменитой Таганской выставки и Манежа 1962 года до павильона «Пчеловодство» в 1975‑м. За десятилетия последующей активной работы Янкилевский состоялся как признанный классик мирового уровня, чьи концептуальные проекты и масштабные ретроспективы вошли в историю современного искусства.