композиция

ШЕСТИДЕСЯТНИКИ

СВЕШНИКОВ Борис Петрович (1927–⁠1998) Ангел зеленого склона. 1973. Холст, масло. 75 × 90

Такого на аукционах не было очень давно. Почти метровое масло Свешникова, особо ценных 1970‑х годов, со сдержанным сюжетом, да еще и с совсем уж теплым авторским названием — «Ангел зеленого склона». Редкая удача! Нет, совсем без инфернального здесь тоже, если присмотреться, не обошлось. На заднем плане, среди плотной зелени, можно рассмотреть характерных парящих спутников‑призраков. Но ведь без этого Свешников — уже не Свешников.

«Живьем» полотно затягивает своей особой, почти ювелирной фактурой. В 1970‑е годы Свешников выработал узнаваемую пуантилистскую манеру: вся поверхность холста соткана из тысяч мелких, дробных мазков, напоминающих мерцающий мох или драгоценную россыпь. Из этого густого изумрудного марева, рядом с темными валунами и гроздьями сиреневых соцветий, в правом нижнем углу вырастает задумчивый профиль ангела со сложенными у подбородка тонкими руками.

Чистая романтика без примеси потустороннего закончилась в творчестве Бориса Свешникова в далеком феврале 1946 года. В тот год юный студент художественного училища по доносу был арестован по антисоветской статье, прошел Лефортово, Лубянку и был отправлен на семь лет в лагерь Ухтижемлаг (Ухто‑Ижемский исправительно‑трудовой лагерь НКВД/МВД СССР) на территории Коми. От голода и болезней Свешников быстро оказался на грани потери рассудка. Отчасти спасением от безумия стал его собственный иллюзорный мир, населенный мистическими персонажами (в лагере он каждый вечер рисовал сцены на клочках бумаги). И, главное, художника спасло доброе участие неравнодушных людей — в первую очередь лагерника‑фельдшера Аркадия Штейнберга.

После освобождения и последовавшей в 1957 году реабилитации Свешников остался замкнутым человеком, осторожным, очень недоверчивым к посторонним. По сути, он стал внутренним отшельником, анахоретом. Жил тихо, зарабатывал на жизнь книжной иллюстрацией — делал рисунки к немецкой и скандинавской поэзии. А вот картины и рисунки о мистических событиях стали его сокровенной территорией. Он писал их «в стол», показывал лишь людям ближнего круга и изредка продавал иностранцам. Получилось так, что до 1990‑х годов зарубежный зритель имел куда больше возможностей видеть вещи Свешникова, чем советский. В частности, его работы вошли в собрания Альберто Сандретти, Франко Миеле и Нортона Доджа, которые пусть редко, но выставлялись в Европе и США. Для нас же открытие творчества мастера состоялось фактически лишь после перестройки, когда прошли первые выставки и были изданы каталоги.

Картина зафиксирована в авторском рукописном списке живописных произведений за 1973 год и имеет твердый международный провенанс: в 2004 году она продавалась на лондонских торгах Christie's.

ПЛАВИНСКИЙ Дмитрий Петрович (1937–⁠2012) Композиция. 1961. Деревянный планшет, левкас, эпоксидная смола. 50 × 75

Картина подписная, датированная (в верхнем углу стоит «ПД‑61»), ценного раннего периода, с выставочной историей и публикацией. Когда‑то она находилась в собрании Игоря Цуканова. В 2012 году ее показывали на резонансной выставке «Разбивая лёд: московское искусство 1960–⁠1980‑х годов» в лондонской галерее Саатчи. К этому событию было приурочено издание большого каталога, где работа воспроизведена на странице 146 — и этот каталог будет подарен покупателю лота.

Творчество Плавинского — это в широком смысле размышления о времени, разговор о силе природы, о скоротечности жизни, о суете сует и непостижимости великого замысла. Порой его композиции кажутся абстракциями. Но стоит внимательно всмотреться в детали — и то там, то тут сквозь мерцание фона проявится одинокий цветок, тонкая паутина, россыпь камней. И наша композиция — как раз такой случай.

«Живьем» планшет выглядит как древняя окаменелость или археологический срез. В начале 1960‑х Плавинский активно экспериментировал с так называемым «структурным символизмом»: он работал на жесткой деревянной основе, накладывал густой рельефный левкас, заливал поверхность эпоксидной смолой, процарапывал ее иглой и впечатывал прямо в грунт сетки кружево и природные формы. В этом плотном переплетении голубых, охристых и бурых слоев угадываются отпечатки раковин, травы и выбеленный временем череп с рогом — любимый художником мотив бренности всего живого.

Перед нами удивительной красоты вещь редкого раннего периода. 1961‑й — это год, когда к Плавинскому пришла первая известность. Совсем недавно у молодого художника прошла квартирная выставка дома у искусствоведа Ильи Цырлина. Именно там Плавинского заметил коллекционер Георгий Костаки, который стал регулярным покупателем его работ. Из биографии мастера известно, что в 1961 году он ездил с Борисом Свешниковым в Тарусу, познакомился со Штейнбергами. В том же году он встретился с Оскаром Рабиным и сблизился с художниками Лианозовской группы. Впрочем, это уже совсем другая история.

Подлинность и музейное значение произведения подтверждены экспертным заключением Валерия Силаева.

 

 

СИТНИКОВ Василий Яковлевич (1915–⁠1987) Обнаженная. Из цикла «Уроки». Конец 1960‑х — начало 1970‑х. Бумага, дублированая на холст, масло. 85 × 60

Работа эффектная, очень характерная и с лаконичной подписью «В. Я. Ситников» без «Якличей» и сопроводительных комментариев. Такое встретишь нечасто. Поэтому можно предположить, что «Обнаженная» делалась в подарок зарубежному коллекционеру. В экспертизе, к слову, есть указание, что она происходит из собрания итальянского собирателя Франко Миеле.

У Ситникова был особый метод работы. Он зачастую предпочитал не начинать, а исправлять и переделывать работы своих учеников. Брал набросок (часто неудачный) и превращал его в гармоничную законченную вещь, которую после этого справедливо требовал считать своей. Одновременно учил и делал свое. Такие работы относят к циклу «Уроки». Иногда Василь Яклич записывал на кромке бумаги историю создания: дескать, работа ученика такого‑то, которую я переделал и считаю своей. Известны случаи, когда Ситников реально платил ученикам деньги за их наброски, чтобы использовать их в качестве источника вдохновения.

При этом, как отмечает в своем заключении Валерий Силаев, в нашем случае авторская подпись и уверенная, цельная пластика позволяют говорить о том, что этот лист с большой долей вероятности написан самим Ситниковым от начала и до конца — как эталонный «урок» и наглядное пособие для учеников. «Живьем» рисунок поражает знаменитой ситниковской «дымкой»: почти монохромная, выполненная разбеленным кобальтово‑голубым маслом по бумаге, женская фигура словно проявлена из тумана боковым светом. Художник лепит объем не жестким контуром, а тончайшей, растворяющейся в пространстве светотенью, отчего силуэт кажется невесомым и парящим.

Кроме экспертного заключения Валерия Силаева, подтверждающего подлинность и музейное значение произведения, в комплекте идет также сертификат художника Владимира Титова, который много лет назад был учеником «академии Ситникова».

ГРОСИЦКИЙ Андрей Борисович (1934–⁠2017) Мешок. 1990. Холст, масло. 100 × 100

«Портреты вещей» Гросицкого, как и большинство произведений его материальной поэзии, создавались фактически с натуры. Зная эту страсть, друзья приносили в мастерскую экзотические предметы, которые вдохновляли автора. В частности, знаменитый цикл «портретов лопаты» начался с реальной ржавой лопаты, которую привез Гросицкому с берегов Волги известный московский коллекционер. На фотографиях из мастерской художника можно увидеть многочисленные краны, сантехнические заглушки, корпуса моторов и другой «реквизит».

На этот раз источником вдохновения для поэзии вещей послужил мешок с причудливым сочетанием складок и подчеркнутой композиционной строгостью. Метровый квадратный холст построен по законам классического монументального рельефа: тяжелый, плотный мешок парит точно по центру разреженного серо‑голубого пространства, подсвеченного изнутри мягким, дымчатым сиянием. «Живьем» вещь поражает своей скульптурной осязаемостью — Гросицкий лепит шершавую фактуру грубой ткани многослойным, зернистым мазком, точно передавая и увесистый объем, и сложную, рельефную игру теней в глубоких заломах.

Работа большая, эффектная, безошибочно узнаваемая. Такая способна усилить любую коллекцию — как начального, так и музейного уровня. Полотно подписано и датировано автором на обороте, а на подрамнике сохранилась памятная пометка художника: «Цв. фото Л. Апресяну», — отсылка к Леониду Апресяну, одному из главных фотолетописцев московского андеграунда.

СОВРЕМЕННОЕ ИСКУССТВО

КОШЛЯКОВ Валерий Николаевич (1962) Античный храм. 1991. Холст, масло. 200 × 160

Картина датирована 1991 годом. Поэтому есть основания предполагать, что эта двухметровая работа относится к особому историческому периоду, по‑своему легендарному. С 1991 по 1993 год молодой Валерий Кошляков, тогда еще участник товарищества «Искусство или смерть», работал в сквоте в Трехпрудном переулке — в самозанятых комнатах выселенного дома, купленного олигархом Гусинским. Собственно, Кошляков и был первым резидентом Трехпрудного. Позже обитателями сквота стали также Виноградов и Дубосарский, Сигутин и многие другие художники. Работали, пили спирт «Рояль», запивали «Юппи», творили веселые безобразия. Каждый четверг в сквоте устраивалась новая выставка. Директором «галереи» стал Авдей Тер‑Оганьян, тексты писал Андрей Ковалев, а покровительствовала всей затее и оплачивала штрафы за отсутствие прописки Ольга Свиблова. Довольно быстро сквот обрел репутацию мощной альтернативной художественной институции, места силы дерзкого современного искусства. До момента выселения художников они успели провести почти сотню выставок. Сегодня «Трехпрудный» считается колыбелью постсоветского совриска.

Этот ранний холст (созданный еще до того, как визитной карточкой автора стал упаковочный гофрокартон и скотч) отлично показывает, откуда у Кошлякова такой размах. За плечами художника — работа театральным декоратором в Ростове‑на‑Дону, и свой двухметровый «Античный храм» он пишет как грандиозный сценический задник. Написанная в сдержанной, почти монохромной серо‑охристой и черно‑белой гамме, постройка словно растворяется в струях стекающей краски: энергичные вертикальные потеки размывают четкость колонн и превращают античный портик в зыбкое видение.

Прошло больше тридцати лет. Валерий Кошляков — теперь живой классик, один из самых дорогих русских художников. Живет и работает в основном в Париже. Но его творческой стихией по‑прежнему остается архитектурная архаика — вечная история о всевластии времени.

Храм на его картине — место особое. Это храм Баалшамина (бога Солнца) в сирийской Пальмире. Здание было построено в 131 году и простояло девятнадцать столетий. Но больше его нет. Одиннадцать лет назад, в 2015 году, храм Баалшамина был взорван радикальными религиозными повстанцами. И в этом есть особая горечь и сила искусства: античный храм, который молодой художник в 1991 году писал как символ вечности, сегодня существует только на таких полотнах.